berezinan55 (berezinan55) wrote,
berezinan55
berezinan55

Categories:

Последний солдат империи. Интервью с И. Стрелковым. ч. 1

«Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются ее плодами отпетые негодяи». История неоднократно подтверждала справедливость высказывания Томаса Карлейля. Применимо оно, кстати, не только к революциям — политика вообще грязное дело. Но без романтиков обойтись все-таки не может. Пример тому — жизнь и судьба Игоря Гиркина, более известного как Игорь Стрелков. Подробностями своего последнего похода, завершившегося пять лет назад, русский Че Гевара поделился с «МК».

Справка «МК»

Игорь Всеволодович Гиркин (псевдоним — Игорь Иванович Стрелков) родился в 1970 г. в Москве. Полковник ФСБ в отставке. Окончил Московский государственный историко-архивный институт (1992 г.). Принимал участие — в качестве добровольца — в конфликтах в Приднестровье и Боснии (1992–1993 гг.). Участвовал в первой и второй чеченских кампаниях. В 1996–2013 гг. — сотрудник Федеральной службы безопасности. С 16 мая по 14 августа 2014 г. — министр обороны Донецкой народной республики. Награжден орденом Мужества (2003 г.), медалью Суворова (2002 г.), имеет ряд других государственных наград.

— Игорь Иванович... Или все-таки Игорь Всеволодович? Какой вариант обращения для вас сегодня более органичен, более предпочтителен?

— При обычном общении я допускаю оба варианта. Но поскольку речь идет об интервью, полагаю, Игорь Всеволодович будет более правильно. По паспорту я как был Игорем Всеволодовичем, так и остался.

— Некоторые ваши, скажем так, бывшие друзья утверждают, что вы стесняетесь своей природной фамилии. Это не так?

— Я никогда не стеснялся своей природной фамилии. Мне стесняться ее не приходится. Жуликов, проходимцев и прочих мерзавцев у меня в роду никогда не было, были достойные люди — военные, инженеры, крестьяне, мещане…

Чтобы закрыть эту тему: Игорем Ивановичем Стрелковым я стал, когда началась вторая чеченская кампания. Все мы, офицеры ФСБ, отправляясь в длительные командировки в республику, получали документы прикрытия на другие, как у нас принято говорить, установочные данные. Можно было менять что угодно: и имя, и фамилию, и отчество. Желательно было менять.

Стрелкова — это моя бабушка по отцу. Иваном звали моего любимого деда по матери. Поэтому ничего странного в этом выборе нет. Пять лет все знали меня в Чечне как Игоря Стрелкова. Поэтому естественно, что, отправляясь в Крым, а потом на Донбасс, я решил воспользоваться этим псевдонимом.

— Не буду скрывать, что мы с вами находимся по разные стороны идеологических баррикад. Но как оппонент вы, безусловно, заслуживаете уважения. Вы принадлежите к тому редкому типу политиков, да, наверное, и вообще людей, которые не только совершают поступки, но и не боятся нести за них ответственность. Бремя ответственности, взятое вами пять лет назад, таково, что вполне допускает сценарий, при котором вы окажетесь однажды в камере гаагской тюрьмы. Вы готовы к такому развитию событий?

— Считаю его маловероятным. Во-первых, я сам не собираюсь сдаваться. Ни в коем случае. Во-вторых, полагаю, что власти Российской Федерации на данный момент не заинтересованы в подобном развитии событий. Конечно, когда к власти придут другие силы, ситуация для меня, скорее всего, изменится. Но до этого еще надо дожить. Очень многие хотели бы, чтобы я скорее замолчал навсегда, нежели попал на какие-то допросы. Тем не менее исключать тот вариант, о котором вы сказали, безусловно, нельзя. Такая угроза существует.

Но я отношусь к ней достаточно спокойно. По двум причинам. Причина первая и основная: моя совесть в целом чиста. Я исходил из собственных взглядов и убеждений и поступал так, как считал нужным и правильным. Во-вторых, после всего, что было в моей жизни — мне много раз приходилось смотреть смерти в глаза не в фигуральном, а в буквальном смысле, — какой-то там гаагский суд… Это так мелко! Это не страшно. Для себя я решил, что если до этого дойдет, то категорически откажусь сотрудничать со следствием. Не буду признавать его легитимность.

— Вы говорите, что подразделения, находившиеся под вашим командованием, не сбивали малайзийский «Боинг». И я, кстати, вполне вам верю. Но, откровенно говоря, не верю, что вы не располагаете никакой информацией о том, кто сбил. Вам известно, кто это сделал?

— Вы знаете мой стандартный ответ на данный вопрос: ополчение «Боинг» не сбивало. Все, больше никаких комментариев.

— Показательно, однако, что, в отличие от многих, вы ничего не говорите ни об украинском штурмовике, ни об украинском «Буке», ни вообще об украинских силовых структурах.

— Перейдем к следующему вопросу.

— У вас нет ощущения, что вас подставили?

— Вы имеете в виду — в целом на Донбассе?

— Я имею в виду ситуацию с «Боингом».

— Давайте не будем об этом.

— Хорошо. Выдвижение против вас голландцами официального обвинения в причастности к авиакатастрофе как-то изменило ваше поведение, ваш образ жизни?

— Никак не изменило. Усиливать каким-либо образом свою безопасность у меня возможности нет. Прятаться я тоже не собираюсь. От слова «совсем».

— Но пределы страны вы теперь покидать явно не можете.

— Я и не собирался покидать. Я ведь под санкциями еще с апреля 2014 года. Чуть ли не первым номером шел в первом санкционном списке. Да и до этого никуда, в общем-то, не ездил. В так называемом дальнем зарубежье был всего два раза. В Боснии, когда воевал там добровольцем, и в Румынии — был там по служебным делам в 1999 году, во время Косовской войны.

— Соглашусь с тем, что власть не заинтересована в вашей выдаче. Но вы сами говорите, что многие хотели бы, чтобы вы замолчали навсегда. Вы человек неудобный во многих отношениях: и знаете очень много — слишком много, — и к тому же не относитесь, мягко говоря, к апологетам власти. Цинично рассуждая, «проблема Стрелкова» может быть решена и другим, менее гуманным способом.

— Понимаю, о чем вы говорите. Но снявши голову, как говорится, по волосам не плачут. Переходя в апреле 2014 года российско-украинскую границу, я понимал, что это, вполне возможно, дорога в один конец. Был готов к тому, что вообще не вернусь на территорию России в живом виде. А может быть, и в мертвом. А до этого я пять лет прослужил оперативником в Чечне. В меня много раз стреляли, я попадал под фугасы… Угроза жизни присутствовала постоянно, каждый день. Поэтому ничего необычного, сверхштатного в этом для меня нет.

— Но тогда в вас стрелял враг.

— Я все-таки 16 лет прослужил в ФСБ и прекрасно знаю, как работают спецслужбы. Приходя сюда, человек должен понимать, что служба может дать, но может, скажем так, и потребовать. В том числе — по самой жесткой схеме. Человек, который стреляет в других, должен быть готов к тому, что рано или поздно выстрелят в него. И неважно, с какой стороны произойдет выстрел — спереди или сзади.

И еще одна ремарка. Да, я неудобен. Предельно неудобен. Меня никто на Донбасс не посылал. Я пошел туда сам, добровольно, по собственным побудительным мотивам, и остался верен своим взглядам и идеалам — независимо от того, как разворачивалась политическая ситуация, как менялась «линия партии».

Но обратите внимание: многие из тех, кто прогибался под эту «линию», уже мертвы. Господин Захарченко — я его назвал «паном» после того, как он подписал Минские договоренности, — воспринимал на ура почти все приказы из Москвы. И где он?.. То же самое можно сказать о целом ряде других донбасских деятелей. Удобность — еще не гарантия безопасности.

— По официальной версии, все эти деятели, включая Захарченко, пали жертвами украинских спецслужб...

— Я не рассматриваю официальные версии.

— У вас есть другая?

— Полагаю, что без участия людей, связанных, скажем так, с влиятельными российскими кругами, устранить Захарченко было бы невозможно. Не думаю, что решение об устранении было принято официальными властями, но более чем вероятно, что существовали серьезные силы, заинтересованные в устранении.

— А в чем был интерес этих сил?

— Коммерческие вопросы. Контроль над серыми схемами, над промышленностью, над всем остальным.

— Политических мотивов не было?

— Если бы политические мотивы были главными, то Захарченко просто вызвали бы в Москву и оставили здесь. Как это было, например, с Болотовым (Валерий Болотов, глава Луганской народной республики с 18 мая по 14 августа 2014 года. — «МК»).

— Главной своей претензией к нынешней российской власти вы называете то, что в 2014 году был присоединен только Крым, а не все «русские» регионы Украины. Мне кажется, эти упреки не вполне справедливы. Да, Кремль отступил — не пошел на обострение конфликта с Западом, сберегая, так сказать, живую силу, технику и экономику. Но ведь и вы тогда отступили: оставили Славянск, Краматорск, Константиновку... И, кстати, вам этого отступления тоже до сих пор не могут простить многие ваши бывшие соратники.

— Сравнение некорректно. Давайте разделим вопрос на две части. Я упрекаю Путина не за то, что он воссоединил — не присоединил, подчеркиваю, а воссоединил — только Крым. Я ставлю вопрос иначе: Путин отказался от воссоединения разделенного русского народа. Упустил уникальный шанс, который выпадает, может быть, раз в столетие. По сути, он отказался защищать русских на Украине. Защитил на половину, на четверть пальца.

При этом «сбережение живой силы и техники» ожидаемо обернулось провалом. Не решив вопрос с Украиной, Путин ничего не выиграл. Люди продолжают гибнуть, войне не видно конца и края, расходы на нее растут. И рано или поздно эта война перейдет в горячую стадию, поскольку является войной гражданской, а в таких войнах не бывает перемирия. Есть только победители и побежденные.

Вступив в эту войну, он обязан был ее выиграть. В этом случае мы потеряли бы меньше ресурсов и намного меньше людских жизней.

— Ну а если бы проиграл? Ставки были очень высоки.

— Проиграть тогда было невозможно. В 2014 году было возможно все. В 2014 году, если бы Россия присоединила Харьков, Одессу, Днепропетровск и на этом остановилась, в Европе и США вздохнули бы с облегчением. А то, что она остановилась, на четверть зайдя в Донбасс, не вызывает ничего, кроме насмешки. Это как у Салтыкова-Щедрина: от него великих злодейств ждали, а он чижика съел. К проигрышу ведет как раз нынешняя политика. Медленно, но верно. Путин один к одному повторяет действия Милошевича. Шаг за шагом, год за годом… Масштаб страны, конечно, другой, но ошибки те же.

Теперь — о моих действиях. Если бы мы не оставили Славянск, то, скорее всего, там бы и погибли. В течение достаточно короткого срока. Причем еще до того, как славянский гарнизон был бы окончательно уничтожен, мы бы узнали о падении Донецка, Луганска и о полном разгроме народных республик. На момент, когда мы выходили из Славянска, противник полностью отрезал ДНР от России: вся приграничная зона контролировалась украинскими войсками. Вся! А у ДНР и ЛНР на двоих оставался для связи с Россией один только Изваринский коридор.

С военной точки зрения оставление Славянска было настолько очевидным, настолько бесспорным шагом, что нет даже смысла это обсуждать. Критику я воспринимаю с усмешкой. Люди либо не понимают, о чем говорят, либо сознательно дезинформируют. Да, с военно-политической точки зрения это, конечно, нанесло сильный удар по республикам. Именно поэтому я до последнего пытался удержать город. Использовал последнюю возможность — самую последнюю — вывести гарнизон. Еще бы сутки, и кольцо окружения окончательно бы сомкнулось.

Замечу также, что я не сбежал, не бросил гарнизон, хотя мне неоднократно предлагали переехать в Донецк и принять бразды правления как министру обороны ДНР. Я вышел вместе с гарнизоном, в ту самую ночь. Поэтому все упреки… Попробовали бы те, кто упрекает, побывать на моем месте.

— В своих интервью вы говорите, что у вас был категорический приказ: не сдавать Славянск. И накануне отступления вам этот приказ несколько раз повторили. Однако вы решили пойти на прорыв, поскольку не видели другого выхода. Но тут странно другое: кто, поясните, мог отдавать приказы человеку, командовавшему вооруженными силами республики?

— Теоретически такой приказ мог отдать формальный главнокомандующий, которым являлся Бородай (Александр Бородай, с 16 мая по 7 августа 2014 года — председатель Совета министров Донецкой народной республики. — «МК»).

— Бородай говорит, что не отдавал такого приказа.

— Естественно, не отдавал. При всем моем отрицательном отношении к Александру Юрьевичу он все-таки не дурак. В остальном — без комментариев.

— Военная тайна?

— Даже если бы я был абсолютно гражданским человеком, существуют такие понятия, как личная честь и достоинство. Они включают в себя ответственность не только перед собой любимым и не только за людей, которыми ты командовал, но и за тех, с которыми когда-либо взаимодействовал.

— Ну а в чем все-таки состоял «план-максимум»? На что рассчитывали вы и ваши единомышленники весной 2014 года?

— Я исходил из достаточно простой и, по-моему, очевидной логики. Воссоединение Крыма было мощнейшим военно-политическим шагом, который у меня в свое время вызвал колоссальное удивление. Помню, когда Сергей Валерьевич Аксенов после своего полета в Москву собрал нас, свой узкий штаб, в который входили 10–12 человек, и объявил, что референдум проводим не о независимости, а о воссоединении с Россией, я был поражен до глубины души. Я-то был уверен, что будет новое Приднестровье, новая непризнанная республика.

Но воссоединение Крыма — это рубикон. Та граница, которую невозможно перейти, не совершая решительных действий. Было ясно, что Запад никогда не признает данного решения, что пока Украина существует в том виде, в каком мы ее знаем сейчас, конфронтация будет только нарастать. Давление, санкции не прекратятся. Этот случай, когда необходимо было разрубить гордиев узел одним ударом, не пытаясь его распутать. Нельзя было останавливаться.

Я полагал, что в Кремле это понимают, поэтому ту ограниченную поддержку, которую оказал мне Аксенов, воспринимал как действия в рамках этой логики. Аксенов, кстати, очень неглупый человек. Он прекрасно понимал, что Крым без остальной Новороссии, без Северной Таврии — это как сухая рука. Что вместо региона-донора будет бесконечная черная дыра, в которую надо вкладывать, вкладывать и вкладывать. Просто чтобы «рука» окончательно не засохла.

Я считал, что следующим логичным шагом будет воссоединение Донбасса. Как минимум — превращение его в независимый регион. После чего последует эффект домино. Русские, русскоязычные регионы Украины — в первую очередь Харьков, Днепропетровск, Запорожье, Николаев, Херсон, Одесса — отложатся от Украины. Будет создана некая федерация республик Новороссии, которые впоследствии войдут в Союзное государство.

Киев я также не считал потерянным городом. Лишившись трети населения, половины экономики, почти всей инфраструктуры, остальная часть Украины — как минимум до линии Керзона — через какое-то время тоже должна будет влиться в состав обновленного Союзного государства. И другого пути на самом деле до сих пор нет. Другой путь — это капитуляция. Капитуляция на Донбассе автоматически поставит вопрос о статусе Крыма.

— Что же и когда пошло не так?

— Что что-то пошло не так, я понял 26 апреля (2014 года. — «МК»), когда меня попросили снять маску и дать совместное интервью с Пушилиным (Денис Пушилин, на тот момент — сопредседатель временного правительства ДНР. — «МК»).

— Кто попросил?

— Без комментариев. Захотят — сами скажут. Поймите одну вещь: многие из моих бывших соратников говорят намного больше, чем я, но за то, что им сходит с рук, меня объявят предателем. А им можно, они «свои»…

Так вот, я не планировал тогда каких-либо действий на публичном поле. Меня вполне устраивал анонимный статус, такой же, как в Крыму. Большинство тех действий, которые я там совершил, остались непубличными. Так же, думал я, будет и на Донбассе: выдвинется некий политический лидер, которому я буду помогать. Ну, может быть, помогать больше, чем в Крыму, поскольку на Донбассе «зеленых человечков» не было. Тем не менее останусь полностью в тени. Мое появление на публичном поле означало полную смену плана. После этого мне самому пришлось выдвигаться в военно-политические лидеры.

Была, правда, и другая причина: я не видел абсолютно никого на Донбассе, кто бы мог сравниться с тем же Аксеновым. Можно считать его кем угодно, но это очень энергичный, дельный, работоспособный человек. С несомненной харизмой. На Донбассе из всех лидеров «Русской весны» не было никого, кто хотя бы наполовину обладал этими качествами. Поэтому чем дальше, тем больше мне приходилось натягивать одеяло на себя. Я вынужден был это делать.

Ну и завершая ответ: определенной точкой невозврата стало заявление Путина, прозвучавшее 7 мая, после переговоров с Дидье Буркхальтером (с января по декабрь 2014 года — председатель ОБСЕ. — «МК»). Надо, мол, подождать с референдумом — и прочее, и прочее, и прочее. Это означало не только отказ от идеи Новороссии. Фактически это был отказ от серьезной борьбы за Донбасс.

Ну а последняя точка была поставлена 25 мая 2014 года, когда Москва признала легитимность избрания Порошенко. Это нанесло колоссальнейший удар по донецкому сопротивлению. Многие в украинских вооруженных силах относились тогда к Порошенко — и вообще к киевской хунте, — мягко говоря, скептически. Но 25 мая у них появился легитимный главнокомандующий, приказы которого они стали выполнять.

— По-моему, настрой самих дончан вас тоже сильно разочаровал. Помню ваши заявления, которые вы делали, находясь в Славянске: корили местных за пассивность, за то, что они не хотят воевать...

— Давайте расставим точки над «i». Свои заявления я делал не как диванный аналитик, а как командир единственного на тот момент серьезного воинского соединения Донецкой народной республики. Как пусть формальный, но министр обороны этой республики. Я решал военно-политическую задачу: мне нужны были добровольцы, нужно было, чтобы население республики меня услышало.

Если бы я сидел в Москве или в Крыму, у меня бы язык не повернулся сказать что-либо подобное, поскольку Донбасс по активности намного превзошел Крым. Включая, может быть, даже Севастополь. Я был и там, и там и прекрасно знаю, как происходила самоорганизация русских в Крыму. Значительной части населения было глубоко плевать на то, чья будет власть — российская или украинская.

— Интересное признание.

— Я, извините, всегда говорю правду. Иногда, конечно, возникает необходимость заниматься пропагандой, но сейчас я не военно-политический лидер, пропаганда мне не нужна.

Да, большая часть населения Крыма лояльно отнеслась к воссоединению к Россией. Но если бы не было воссоединения, на баррикады бы активно не вышли. А в Донбассе не просто вышли — люди реально руками останавливали бронетехнику. Точнее, пытались остановить. Людей, поднявшихся на Донбассе, — добровольцев, волонтеров — в процентном соотношении было намного больше, чем в Крыму.

— Тем не менее руководство ДНР на тот момент выглядело, мягко говоря, своеобразно: глава республики — гражданин России, его первый заместитель — гражданин России, министр обороны — гражданин России...

— Я не просил назначать себя министром обороны. Меня вполне устраивал статус командира Славянского гарнизона. На самом деле и я был командиром Славянского гарнизона, к которому относились также некоторые подразделения, находившиеся за пределами Славянска. До выхода из города я больше ничем не руководил. Поэтому что касается того, как выглядело тогда правительство Донецкой народной республики, — вопрос не ко мне. Не я назначал Бородая.

Если бы спросили мое мнение, я бы был резко против. Наши с Бородаем личные отношения тут совсем ни при чем: тогда я считал его как минимум хорошим приятелем. Просто после 20 лет знакомства я отлично знал его деловые качества и понимал, что этот человек даже со временем не сможет научиться руководить республикой. Он совершенно не имел опыта руководящей государственной работы. Это обычный журналист, политтехнолог. Причем совершенно неорганизованный.

Что же касается местных кадров, то проблема была в том, что все дееспособные донецкие политические и общественные деятели, большая их часть, были встроены в олигархические структуры Ахметова и Таруты. И, естественно, ждали команды от своих шефов. Самостоятельных, хотя бы относительно самостоятельных фигур не существовало.

Если бы я нашел кого-нибудь подобного Аксенову (а я активно искал, проводил встречи с людьми именно в расчете на то, что увижу человека, которого можно будет выдвинуть на первый план), поверьте, мне было бы наплевать, кого там назначили в Донецке — Бородая, не Бородая. Я бы сумел сделать так, чтобы именно такой человек возглавил республику. Но таких не было.

— Дело не только в вас и Бородае. Многие командиры и начальники более низкого звена, не говоря уже о рядовых добровольцах, тоже ведь были из России.

— 90 процентов моего Славянского гарнизона, ответственно заявляю, составляли либо местные, либо выходцы с остальной Украины. Из всех моих младших командиров лишь двое были из России — Моторола (Арсений Павлов. — «МК») и Прапор (Евгений Скрипник. — «МК»). А на момент выхода из Славянска всеми ротами командовали граждане Украины, в основном дончане. Хотя число добровольцев из России постоянно росло, их процент постоянно падал.
https://www.mk.ru/politics/2019/08/15/igor-strelkov-rano-ili-pozdno-eta-voyna-pereydet-v-goryachuyu-stadiyu.html

Tags: ДЛНР, Захарченко, Крым, Малороссия-Россия, Стрелков
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments